Опубликовано: 01 октября 2026 года
Спектакль «ва-ва» стирает границу между залом и сценой. В формате «Зритель на сцене» действие разворачивается среди гостей, сидящих на обычных стульях прямо на подмостках.
Героиня постановки в раннем детстве лишилась слуха и зрения. Родители, не справляясь с воспитанием замкнувшегося ребенка, пригласили молодого педагога Энн Салливан. Именно она помогла девочке найти ключ к восприятию изменившегося для неё мира: первым словом, прорвавшим тишину, стало «ва-ва» — вода. Прототип персонажа - Элен - выросла в самодостаточного человека и писательницу, но режиссёр увидел в её биографии не только триумф воли, но и глубокое одиночество.
Пётр Незлученко объяснил порталу «Культура Петербурга», зачем он сравнил обучение языку с дрессировкой, для чего актёры искали «человеческую правду» вместо медицинской точности и почему главная победа героини этого спектакля — быть услышанной в мире, где никто никого не слушает.
— Пётр, вы привозите «ва-ва» в Санкт-Петербург и выступаете в рамках фестиваля «Балтийский дом». Почему для показа на этой площадке вы выбрали именно этот спектакль?
— Мы получили письмо от руководства фестиваля с приглашением — причём именно с «ва-ва» (кстати, название мы принципиально пишем со строчной буквы). И с удовольствием согласились. Поэтому здесь скорее фестиваль выбрал спектакль, а мы обрадовались этому решению.
— Элен Келлер — фигура хрестоматийная, её история известна многим. Что побудило вас обратиться к её автобиографии именно сейчас? Что в судьбе героини вас особенно заинтересовало?
— Главным мотивом стало само прочтение книги Элен Келлер. При всём своём позитивном, «духоподъёмном» посыле произведение, как нам показалось, пронизано чувством тотального одиночества. И вот это-то несоответствие меня и заинтересовало. С одной стороны — рассказ, который принято воспринимать как историю невероятного преодоления, света, победы духа. А с другой — перед нами - одинокий и очень несчастный человек. Вот в связи с этим противоречием и возник замысел спектакля.
— Спектакль создан в рамках проекта «Культура малой родины». Как причастность к этой акции повлияла на художественные решения? Чувствовали ли вы необходимость соответствовать каким-то ожиданиям или не ограничивали свою творческую свободу?
— В первую очередь проект «Культура малой родины» даёт свободу финансовую. А финансовая свобода в муниципальном театре малого города — это возможность собрать довольно большую постановочную команду и реализовать то, что без такой поддержки было бы значительно сложнее. Поэтому для нас здесь речь скорее не об ограничениях или необходимости соответствовать чьим-то ожиданиям, а именно о дополнительных возможностях.
— Вы выбрали нестандартный формат: «Зритель на сцене». Какие задачи вы ставили перед собой, выбирая такой подход?
— Тут причина прежде всего техническая. Площадка Театра-фестиваля «Балтийский дом» в разы больше нашего родного зала. И мы поняли, что спектакль, который работает в определённой степени близости между актёром и зрителем, в этом пространстве может просто потеряться. Поэтому решили изменить конфигурацию и разместить зрителей на сцене.
— Театр традиционно опирается на звук и изображение. Какими режиссёрскими средствами вы создаёте атмосферу мира человека, лишённого зрения и слуха? На что сделана главная ставка в оформлении спектакля: на работу со светом, на звуковые эффекты или на полную тишину?
— Мы не пытались буквально воспроизвести мир героя, который не видит и не слышит. В нашей истории не видят и не слышат абсолютно все персонажи. И все средства выражения спектакля направлены на то, чтобы донести эту мысль.
— Роль Элен исполняет актриса без инвалидности. Как выстраивалась её работа над ролью? Что важнее в передаче состояния героини: медицинская точность или художественная метафора?
— Перед актрисой не стояла задача «сыграть инвалидность». Медицинская достоверность, конечно, нужна там, где без неё возникает неправда. Но гораздо важнее для нас был внутренний путь Элен — от практически замкнутого чувственного мира к способности владеть языком, к возможности назвать предмет, понять другого человека и быть понятой самой. Поэтому мы искали не столько внешнюю точность, сколько какую-то человеческую правду этого пути.
— В истории два главных героя: Элен и её учительница Энн Салливан. Кто играет Энн в вашем спектакле и какова её драматургическая функция? Не становится ли она фигурой «спасителя», затмевающей саму Элен?
— Когда вы увидите спектакль, думаю, станет понятно, что главным героем здесь является их мощный актёрский дуэт. В роли Анни Салливан — Настя Козьменко, Элен Келлер — Мария Сидорова. Это две замечательные, талантливые и опытные актрисы. Они не могут затмить друг друга — зато могут друг друга дополнить.
А если говорить об Анни Салливан, то вот в чём возникает основной драматургический конфликт. Анни приезжает научить Элен языку. Но её собственной, скрытой целью оказывается — обрести голос самой.
А что касается фигуры, так называемого, «спасителя», этот вопрос отпадёт сам собой, когда вы увидите финал спектакля.
— Вы ставите спектакль по автобиографии, а это всегда взгляд одного человека, часто идеализированный. Не возникало ли желания посмотреть на эту историю со стороны, например, родителей или учителей? Или вы сознательно решили остаться внутри субъективного мира самой Элен?
— Я бы даже сказал, её мир — слишком идеализированный. Именно поэтому в процессе работы над материалом у нас возникло ощущение, что далеко не всё сказанное в книге может принадлежать самой Элен. Или, по крайней мере, не всё так однозначно, как кажется при первом прочтении. И мы как раз не стремились безоговорочно оставаться внутри той версии истории, которую предлагает автобиография.
— История Элен Келлер часто воспринимается как триумф воли. Но, возможно, это была просто борьба за выживание. Какой образ Элен вы хотели раскрыть вместе с актрисой: символ победы или показать живого человека со своими слабостями и трудностями?
— Нам не хотелось рассказывать историю преодоления. Потому что тогда мы сразу помещаем Элен в очень удобную позицию героини, которой можно восхищаться с безопасного расстояния. Наоборот, мы хотели это расстояние сократить. Для нас это история живого человека, который отчаянно хочет понять мир и быть им понятым. Человека со своими слабостями, яростью, страхами, желаниями. Элен же ничем от нас не отличается.
— Эта история произошла более века назад. Какую проблему современного общества это произведение способно подсветить?
— Главная проблема — отсутствие языка. У нас огромное количество способов коммуникации, но это совершенно не означает, что мы стали лучше понимать друг друга. Никто друг друга не видит и не слышит. И сегодня это ощущается особенно остро. Поэтому для нас история Элен — это в том числе история о попытке достучаться до другого человека. И о невероятной сложности этого простого действия — увидеть и услышать того, кто находится рядом.
— Как вы относитесь к дискуссии о том, что роли людей с инвалидностью должны исполнять исключительно актёры с инвалидностью? Где вы видите границу между художественным перевоплощением и необходимостью аутентичного опыта?
— Я бы не стал вступать в эту дискуссию и поддерживать любой из лагерей. Мне кажется, обе позиции имеют право на существование. Всё зависит от конкретного материала, подхода к нему и языка постановки. У меня уже был опыт, когда героя с инвалидностью играл человек с инвалидностью. Но это был совсем другой спектакль и иной театральный язык. Поэтому устанавливать здесь какое-то универсальное правило, на мой взгляд, будет неверным.
— Российский театр постепенно обращается к теме инклюзии. Как вы оцениваете готовность большой индустрии принимать такие истории как равноправную часть репертуара, а не как «социальную нагрузку»?
— Мы уже выяснили, что инклюзия не является главной темой нашего спектакля. И никакой «социальной нагрузки» в нём, во всяком случае для нас, нет. Есть художественный образ. Есть история. Есть люди. И мне кажется важным в первую очередь воспринимать такой спектакль именно как явление театрального искусства, а не как выполнение некой социальной функции.
— Что было самым сложным эмоционально для вас во время репетиций? Был ли момент, когда вы хотели изменить концепцию или отказаться от постановки?
— Нет, ничего такого я не припомню. Так называемые творческие муки — довольно частое явление, но не в этот раз.
Мне действительно очень повезло с командой. Каждый настолько точно встроился в структуру постановки, настолько хорошо понимал, что он делает и зачем, что в какой-то момент я стал чуть ли не просто наблюдателем. И вот наш ребёночек подрастает, вот он делает первые шаги, постепенно становится самостоятельным… Наверное, в этот раз процесс шёл именно таким образом.
— Кто помогал вам глубже понять драматургию и внутренний конфликт этой истории? Чьи советы или личный опыт оказались наиболее полезными?
— Конечно, в первую очередь это наш тандем с драматургом Светой Баженовой. Прежде чем появилась пьеса, мы провели с ней довольно большое расследование.
А что касается личного опыта, есть одна история… На каком-то этапе нашей работы Света сказала мне: «Всё, ты меня сейчас не трогай пару дней, я буду дрессировать Райсу (это её собака). Научу её какой-нибудь команде. И тогда напишу тебе пьесу».
Помню, как меня «накрыло» от столь точного и жестокого сравнения. Именно так Анни Салливан «учит» Элен языку — будто дрессирует какое-то дикое животное. И не особенно ограничивает себя в средствах. Педагог уверена, что только так можно достучаться до этого озлобленного зверька, отчаянно защищающего своё пространство.
— Спектакль рассказывает о человеке с нарушениями зрения и слуха. Предусмотрены ли специальные условия для зрителей с подобными особенностями, например, тифлокомментарий или сурдоперевод?
— Мне кажется, это вопрос скорее к руководству театра, чем к режиссёру спектакля. Систему поддержки определённой группы зрителей, конечно, нужно развивать — для того, чтобы ни у кого не было ограничений в возможности прийти в театр и увидеть постановку. Наличие тифлокомментирования и сурдоперевода постепенно должно становиться не особенностью отдельного проекта, посвящённого инклюзивной теме, а нормальной частью жизни театра. Для этого, конечно, нужно дополнительное финансирование.
— Что осталось нереализованным в этой постановке? Есть ли что-то, о чём мы не успели поговорить, но что вы считаете критически важным для понимания «ва-ва»?
— Мне трудно сейчас назвать что-то конкретное, что осталось нереализованным. Наверное, потому что спектакль для меня вообще не заканчивается в день премьеры. Какие-то шероховатости обнаруживаются в нём позже — на встречах со зрителями, по его реакции, или в его молчании. Поэтому я не думаю, что эта работа для нас закончена. Возможно, что-то важное об этом спектакле мы сами ещё только должны понять.
Материал подготовлен редакцией портала «Культура Петербурга». Цитирование или копирование возможно только со ссылкой на первоисточник: spbcult.ru
Ваш комментарий
Авторизуйтесь, чтобы оставлять комментарии
Авторизоваться