Опубликовано: 30 сентября 2026 года
– У проекта сразу две ярких новости: недавно он вошёл в шорт-лист всероссийского конкурса «Музейный Олимп», а 18 сентября открылась новая выставка. Могли бы вы рассказать, в чём главная особенность экспозиции? Почему детские работы решили показать не в отдельном зале, а сделать частью постоянной выставки?
 |
Да, 10 сентября был опубликован короткий список Всероссийского конкурса «Музейный Олимп». Мы очень рады, что проект «Музейный разговорник: лаборатории и встречи для детей-инофонов в Музее истории религии» был отобран экспертным жюри для очного представления на Профессиональном музейном форуме. Отдельная радость — оказаться в такой достойной компании номинантов. Обратите внимание, какие замечательные подобрались проекты: курс для незрячих и слабовидящих детей и подростков «Можно автограф?», созданный Центром разработок и музейной деятельности «Точка отсчёта» (Москва); Детский музейный центр «Лаборатория предмета» Архангельского краеведческого музея; наш «Музейный разговорник» в Государственном музее истории религии в Санкт-Петербурге; семейная видеопрогулка-игра на русском жестовом языке «Архитектурные игры в Александровском парке» Государственного музея-заповедника «Царское Село». |
|
Добавлю, что 18 сентября в Музее истории религии как один из итогов проекта «Музейный разговорник» открылась выставка-комментарий. В постоянной экспозиции можно встретить не только детские работы: проводниками к экспонатам в залах музея стали письменные высказывания и вопросы, истории, рисунки и фотографии детей, приехавших в Петербург из разных стран: Узбекистана, Кыргызстана, Таджикистана, Афганистана, Сирии. Выставка-комментарий — это формат, который позволяет дополнить постоянную экспозицию ещё одним измерением, «присутствием» в экспозиции этикеток, созданных из детских фраз. Дети видят музей иначе и замечают в экспонатах не то, что от них ожидают взрослые. Ребята понимают вещи, исходя из своего опыта. Когда мы только задумывали проект, нам было важно, чтобы в музее остался след, сообщение от участников. Чтобы посетители музея заметили ребят, оказавшихся в ситуации, когда нужно адаптироваться к новой жизни, учить чужой язык. И при этом — у многих из детей-мигрантов есть свой культурный багаж, который зачастую здорово обогащает истории, рассказываемые музеем. Поэтому, когда мы решили, что одним из продуктов проекта «Музейного разговорника» станет выставка, сразу было понятно, что она должна быть внедрена в основную экспозицию. А значит, детские высказывания и рисунки должны быть рядом с теми экспонатами, по поводу которых они возникли. |
– Название «Музейный разговорник» звучит многозначно. Могли бы вы пояснить, что представляет собой проект по сути: это учебное пособие, творческая лаборатория или что-то иное?
|
|
Разговорник — это инструмент, при помощи которого людям проще понять друг друга. Когда мы задумывали проект, для нас, с одной стороны, было важно поддержать детей, которые оказались в новой стране и теперь учат русский язык. Мы сразу хотели дать ребятам безопасное пространство для общения, музей для этого — очень подходящее место. Музейные экспонаты — превосходные коммуникативные объекты, которые могут послужить поводом для самых разных разговоров. С другой стороны, музею хотелось бы начать работать с семьями, приехавшими в город из разных стран, наладить общение с носителями разных культур. Кроме того, организатору проекта, АНО «Музейный опыт» и основным партнерам — Музею истории религии, ПСП-фонду и сообществу «Дети Петербурга» также нужно было научиться работать вместе, выстроить диалог. Из пересечения этих задач и смыслов возникло название «Музейный разговорник». В начале проекта мы обязались выпустить несколько продуктов — «музейных разговорников». При этом формат «разговорников» осознанно заранее не выбирали, и что именно это будут за продукты — не озвучивали. Долгое время мы обсуждали между собой, внутри команды и с партнерами, какое сотрудничество можно предложить участникам. В итоге мы увидели, что нашими «разговорниками» может стать многое: выставка-комментарий; набор рабочих листов для родителей и педагогов, которые приходят в музей с детьми, учащимися читать и писать на русском; «видоискатель» — инструмент для самостоятельного изучения музея ребенком; публикации методических материалов. |
– Музей истории религии — довольно специфическая площадка для социальных проектов. Как получилось, что именно он стал местом для этого диалога, и был ли какой-то конкретный случай, подтолкнувший вас к возникновению идеи?
|
|
До прихода в проект многие подопечные «Детей Петербурга» ни разу не были в музее в России. А некоторые не были и в музее в принципе. Дети и подростки-инофоны в Музей истории религии приходили редко — в основном как подопечные сообщества «Дети Петербурга», на уже существующие экскурсии, без конкретного запроса от ведущих. И это были разовые визиты, а не системная работа. Музей не получал обратной связи о понимании материала и доступности языка, и нам было сложно оценить успешность программ. Мы искали ответы на вопросы: что сделать, чтобы у музея появился инструмент для диалога с гостями, для которых русский не родной? Нам было важно исследовать, как экспозиция Музея истории религии может работать не в качестве декораций, а как пространство для разговора о культуре, памяти, семье. |
– Кто ваши основные участники: сколько детей, из каких они стран, на каком количестве языков говорят? И как семьи узнают о проекте?
|
|
Тут, наверное, сложно однозначно определить, кого считать «основными» участниками: тех, кто летом посещал лаборатории, тех, кто приходил почти на все встречи в течение года, тех, кто продолжил участвовать после лабораторий, или тех, кто активнее включался в общение? У нас были случаи, когда семьи из-за проблем с документами вынуждены были покинуть Россию или переехать из Петербурга в другой город, потому что взрослые находили там работу. Бывали и ситуации, когда ребенок с хорошим знанием русского языка не набирал необходимые 90% на вступительном тестировании в школу и уезжал учиться на родину. Такие обстоятельства возникают внезапно и, конечно, влияют на состав групп: кто-то перестает ходить или уезжает, а на его место приходят новые дети. Набором участников и дальнейшим взаимодействием с семьями занимались наши партнеры — сообщество «Дети Петербурга», которое много лет помогает детям-инофонам изучать русский язык. Коллеги распространяли приглашения среди своих подопечных и лучше представляли себе потребности и жизненные обстоятельства детей. В каждой группе, состоящей из детей от 6 до 10 лет и подростков, было по 10–15 участников. Это были ребята из самых разных стран, говорящие на множестве языков. Например, дети из Узбекистана могли говорить на узбекском и туркменском, дети из Афганистана — на пушту или дари, диалекте фарси. Были участники из Кыргызстана, говорящие на узбекском, и из Таджикистана. Подростки из Сирии читали для своей группы надписи на арабском языке в зале ислама. Был и мальчик из Алжира, для которого родным языком был французский. |
– Могли бы вы описать обычную музейную встречу с детьми-инофонами? Чем она отличалась от школьного урока или стандартной экскурсии?
|
|
У каждой встречи была своя тема и отдельный сценарий. При этом ни одна из них не была похожа ни на урок, ни на экскурсию, ни даже на традиционное игровое занятие в музее. Мероприятие длилось два часа. Поскольку состав участников каждый раз мог меняться, мы начинали с небольшого «разогрева» — игры, цель которой улучшить взаимодействие в команде. Затем кратко вводили детей в тему, объясняли ключевые слова и понятия. После этого отправлялись в экспозицию, где у нескольких экспонатов выполняли задания и играли. В конце возвращались в кабинет и продолжали работать с темой в творческом формате. Мы старались выбирать темы, которые могли вызвать у детей эмоциональный отклик и желание высказаться. При этом подбирали такие формы взаимодействия, для которых не требовалось продвинутое знание русского языка. Пожалуй, одна из главных методических рекомендаций при проведении занятий на языке, который участникам пока недостаточно знаком: не торопиться и не пытаться охватить слишком многое. Не ставить перед собой масштабных образовательных задач, а уделять больше внимания тому, как чувствуют себя участники, понимают ли они происходящее и хочется ли им откликнуться на задания. Еще одно важное условие — работать в экспозиции небольшими группами: один взрослый и от двух до пяти детей. В таком формате можно рассчитывать на полноценный и качественный разговор. |
– Языковой барьер — главная сложность. Что происходит, если на встрече собираются дети с десятком разных языков и почти без общего русского: как вы выстраиваете коммуникацию?
|
|
Занятия и всё взаимодействие происходит на русском языке — вне зависимости от уровня знания детей. Кроме ведущих, на встречи приходили взрослые волонтёры, и мы старались, чтобы с ребятами, которые только начинают учить русский, был сопровождающий взрослый, помогающий им с переводом ключевых понятий. В группе подростков были девочки, которые ходили регулярно, но имели маленький словарный запас. Для них на каждое занятие мы старались сделать рабочий лист, где все ключевые слова имели перевод на дари. Какие ещё советы тут можно дать? Говорить и формулировать задания максимально простым языком. Ведущим стоит избегать монологов и долгих рассказов, лучше давать материал через взаимодействие — между собой, с экспонатами, с рабочими материалами, и задавать больше вопросов — так можно увидеть, понимают ли участники, о чем идет речь, или вежливо кивают, не решаясь уточнить или переспросить. Делать рабочие листы, с помощью которых многое можно объяснить визуально, без большого количества слов. Незнакомые слова лучше не переводить и не объяснять, а показывать, если это возможно. Так они быстрее становятся понятны и лучше запоминаются. Вводя новое понятие, стараться поначалу использовать для него одно и то же слово. Создавать среду и обстановку, в которой можно общаться как словами, так и невербально, давать возможность участникам проявить себя с разных сторон. Удивительным медиа в этом смысле оказались стихи, вернее — хокку. Это очень лаконичная, сжатая форма, которая помогает с помощью всего нескольких слов передать какое-то сложное чувство или мысль. И это хороший способ высказаться для тех, у кого еще не такой большой словарный запас в изучаемом языке. Хокку писали младшие дети во время занятий лаборатории, а потом старшие — на одной из встреч. И оба раза мы получили хокку, может быть, не канонические по форме, но очень сильные, цельные. |
– Итогом лабораторий становятся детские рисунки и тексты, которые потом превращаются в музейные таблички. Насколько сильно взрослые редактируют этот материал: видим ли мы их настоящий язык или скорее «причесанный» музейный текст?
|
|
Первое, с чем мы столкнулись: как отобрать материал, чтобы он уместился на наши небольшие таблички? Мы записали во время встреч множество диалогов, особенно с младшими детьми. Дети что-то сочиняли, рассказывали и записывали. Мы старались сохранить особенности встреч, отраженные в словах, оставить неправильности, такие как «ребёнки» или «человеки». При этом вынуждены были сильно сокращать диалоги и некоторые истории, и поэтому они, конечно, подвергались редактуре. Но если реплики ведущих мы нередко переформулировали, то речь детей и подростков именно сокращали, выделяя ключевые фразы, и иногда, к сожалению, жертвовали какими-то красивыми, интересными и глубокими сюжетами, потому что они просто не помещались или сложно бы читались на табличке. Немного другая история с хокку. Сейчас на табличках соседствуют печатные и рукописные варианты текстов, и эти версии могут различаться. Дело в том, что дети их писали не в один момент: сперва знакомились с самой литературной формой, играли с классическими хокку, экспериментировали со словами. Потом выбирали в экспозиции объекты, на которые хотелось отреагировать, написав хокку, фотографировали эти экспонаты. Потом создавали свои строки хокку и делали к нему иллюстрацию. Для иллюстрации хокку переписывали. Часть детей ещё неуверенно пишут на русском, и они просили взрослых записать стихи. За несколько переписываний и обсуждений текст мог меняться. В печатной версии сохранились варианты, которые записала в конце занятия ведущая Таня Ра. А фотографии зафиксировали промежуточные варианты. |
– Экспонаты воспринимаются по-разному представителями разных культур. Какие предметы чаще всего цепляют детей? Есть ли какие-то «хиты», которые нравятся всем, независимо от страны?
|
|
Например, мы фиксировали такие отклики с помощью хокку. Классическое японское трёхстишье описывает конкретное, мимолетное событие или состояние в настоящем времени — момент «здесь и сейчас». В нашем случае таким объектом мог стать сам артефакт или собственное ощущение от встречи с ним. Экспонаты, которые особенно привлекали внимание участников и заставляли их остановиться, отмечены в музее табличками с комментариями. При этом всё очень индивидуально: любой предмет может заинтересовать одного человека и совершенно не тронуть другого. При этом у подростков и детей был общий фаворит — японский дракон. Именно его чаще всего называли самым любимым экспонатом. Малыши любят находить в его облике черты реальных животных: рыбы, змеи, орла, оленя и других. Кроме того, дракон вдохновлял детей на создание собственных фантастических существ, когда мы предлагали им такое задание. |
– Ожидания родителей и цели музея могут не совпадать. Сталкиваетесь ли вы с тем, что семьи хотят «просто подтянуть русский», а вы предлагаете детям творчество? Как вы объясняете пользу такого подхода?
|
|
Здесь можно дать два ответа. Во-первых, участие в проекте было добровольным, и уже на старте семьи понимали, что это не языковые занятия в чистом виде, а посещения музея. Мы, со своей стороны, исходили из того, что помимо учебы в жизни детей должны быть события, встречи, общение и возможность побыть собой. Во-вторых, лучшая языковая практика — это не механическое заучивание слов и выражений, а живой диалог, спонтанная речь и совместная деятельность. В процессе такой деятельности участники используют язык для общения, выражения своих мыслей и координации действий. |
– Какие принципы общения помогали вам выстраивать взаимодействие с детьми из разных культур так, чтобы ребята не ощущали себя чужими и лишними?
|
|
На этапе планирования команда исходила из потребностей и возможностей семей с миграционным опытом. В новых условиях на первый план для них часто выходит языковая адаптация ребенка и подготовка к школе, тогда как на творческий досуг и поддержку при переезде ресурсов уже не остается. Проект создавал в музее безопасную среду, где ребенок мог практиковать русский язык, чувствовать себя услышанным, а семья — учитывая разный возраст детей — бывать вместе в интересном пространстве. Мы приглашали участников к диалогу: они рассказывали о своём опыте, культуре и узнавали об опыте других людей. С самого начала мы рассчитывали учиться у детей и открыто говорили об этом. Большинство участников происходили из мусульманских семей, а их культура представлена в музейной экспозиции. Реплики вроде «у моей бабушки есть такое», «я это узнаю», «я много раз это видел», «я могу прочитать это по-арабски» нередко меняли привычные роли ведущих и участников. Дети становились экспертами, а их знания и опыт — новым ресурсом для сотрудников музея, которым они впоследствии могли делиться с другими посетителями. |
– Религиозная тематика требует особой деликатности. Бывает ли, что мнение ребенка расходится с научным описанием экспоната, и как вы решаете такие ситуации?
|
|
Религиозная тематика действительно требует деликатности, поэтому мы не противопоставляем научное знание личному опыту ребенка или подростка. Музейная коллекция включает артефакты, связанные с разными традициями, и участники проекта нередко узнавали в них элементы собственной культуры. Научная этикетка даёт историко-культурный контекст — рассказывает о происхождении, датировке и назначении предмета, — но не отменяет личного или семейного опыта. Если мнение ребёнка расходится с информацией на этикетке, мы не спорим и не стараемся его немедленно поправить. Мы благодарим за откровенность, признаем ценность конкретного опыта и мягко предлагаем музейный контекст: «В науке это принято описывать так. А как об этом говорят в твоей семье или стране?» Так возникает равноправный диалог: мнение ребенка важно и интересно, а разговор при этом остается в пространстве уважения — к нему, его культуре и другим традициям. Цель занятий в экспозиции — не только знакомить детей с культурами разных народов в лёгкой, игровой и творческой форме, но и давать ребятам возможность высказаться: интерпретировать увиденное, дополнять его семейными историями, находить параллели с современностью. Экспонат для нас — не иллюстрация с единственно правильным ответом, а точка встречи разных смыслов, где музей становится мостом между «своим» и «иным». Мы не делим интерпретации на правильные и неправильные: один и тот же предмет может иметь научный, культурный, семейный и религиозный смысл. |
– Музей не может заменить социальные службы. Где заканчивается ваша зона влияния и начинается зона ответственности школы или органов социальной защиты? Чего вы принципиально стараетесь не делать?
|
|
Музей не заменяет школу и социальные службы. Языковая диагностика, обязательное образование, юридическая и социальная помощь остаются в зоне их ответственности. Наша задача — создавать возможности для культурного досуга и общения, оказывать эмоциональную поддержку и обеспечивать доступ к музейной среде. Однако реальность внесла коррективы в разработку проекта. С апреля 2025 года для детей-иностранцев действует обязательное языковое тестирование для поступления в школу: необходимо набрать не менее 9 из 10 баллов. Поэтому летом участники готовились к тестированию, а занятия в лаборатории «Музейного разговорника» занимали по шесть часов в день. Кураторы перестроили программу: утром проходили занятия по русскому языку, а после обеда — обсуждение сюжетов и экспонатов, связанных с темами тестирования, а также игровые занятия. Таким образом, музей становится открытой городской площадкой, способной откликаться на острые социальные вызовы. Например, в музее проводились пробные тестирования в кафе и создавались инсталляции в залах — на глазах у посетителей. Благодаря этому интеграция детей с миграционным опытом воспринимается как естественная часть городской жизни. Мы надеемся, что такой подход поможет преодолевать предрассудки и сегрегацию. |
– Успех в социальной работе сложно измерить цифрами. Как вы понимаете, что проект работает? Есть ли у него главный показатель успеха, помимо посещаемости?
|
|
Действительно, здесь сложно приводить количественные показатели. Например, можно было бы проанализировать результаты языковых тестирований, но они стали итогом, прежде всего, большого труда самих детей и языковых занятий, которые параллельно проводили «Дети Петербурга». В определенной степени о пользе проекта говорит то, что некоторые участники старались не пропускать встречи и спрашивали, например: «Когда мы пойдём в нашу пещеру?» Так они называли музейное образовательное пространство «Начало начал». Сейчас на выставке можно увидеть фразу девочки Мадины: «Мой дракон, которого я рисовала!» — и её очень талантливый рисунок. Вот это «присвоение» музейного пространства, установление личных связей с экспонатами — для нас важный показатель успеха. Благодаря таким контактам у детей формируются своеобразные «островки знания» — образы и идеи, к которым хочется возвращаться. Всё это постепенно становится частью культурного багажа ребенка. |
– Что говорят сами дети о своём опыте? Замечаете ли вы, как меняется их повседневная речь, и появляются ли в ней новые, «музейные» слова?
|
|
Специальных измерений мы не проводили. Кроме того, наши контакты с детьми были недостаточно продолжительными и регулярными, чтобы делать выводы об изменениях в их повседневной речи. Однако мы фиксировали рассуждения и вопросы, вдохновленные посещением музея. Например, один мальчик после посещения зала буддизма спросил: «Буддизм — это что? Это просто камень или религия человека?» Получается, что благодаря встрече с музейными экспонатами и обсуждению увиденного восприятие незнакомой культуры меняется. Ребёнок переходит от простого знания о том, что такая культура существует, к вопросу о том, какой смысл она имеет для людей — тех, кто её исповедует. |
– Опыт проекта может быть интересен коллегам. Может ли небольшой региональный музей повторить ваш путь без крупного гранта? Какой совет вы бы дали тем, кто хочет начать такую работу?
|
|
Частично ответ на этот вопрос нам ещё предстоит получить на семинаре, который пройдёт 1 и 2 октября и соберёт, в том числе, коллег из региональных музеев. Вероятно, для начала работы с детьми-инофонами и семьями с миграционным опытом не требуется большого материального ресурса. Однако необходимы партнеры, поддерживающие связи с мигрантскими сообществами, или доступ к площадкам, где семьи смогут узнать о музейных программах. Кроме того, нужно время для разработки и регулярной реализации программ, активная и неравнодушная команда, а также поддержка музея и понимание того, почему такая работа необходима. Если говорить о совете, то, наверное, главная рекомендация здесь — искать единомышленников и заинтересованных партнёров. Это могут быть школы, государственные учреждения, органы власти или местные волонтёрские сообщества. |
Материал подготовлен редакцией портала «Культура Петербурга». Цитирование или копирование возможно только со ссылкой на первоисточник: spbcult.ru
Ваш комментарий
Авторизуйтесь, чтобы оставлять комментарии
Авторизоваться