Сергей Морозов: «Театр - это дыхание "неодиночества"»

Опубликовано: 21 сентября 2026 года

Театр «На Литейном» не так давно начал новый сезон. Этот год удачен для театра. В 2026-м он получил две номинации на высшую театральную премию Санкт-Петербурга «Золотой софит» за спектакль «Три сестры». «Культура Петербурга» пообщалась с художественным руководителем и директором Сергеем Морозовым, чтобы узнать о театре как явлении, репертуаре и жизни спектаклей.

– Наступил новый сезон, чего ждать зрителю Театра «На Литейном»?

– Вы знаете, мы уже который сезон продолжаем прекрасную традицию новаций. Когда каждая постановка каким-то образом пытается открыть новую территорию. Первая премьера сезона «Карлик Нос» — это некое обращение к игровой стихии театра Средневековья. Молодой режиссёр Елизавета Павлова представит спектакль в фойе.

Следующая премьера нашего сезона, ожидаемая ближе к Новому году, — это «Тайна Третьей планеты». Работа Александра Фонарёва, поставленная в содружестве с интересным художником Дарьей Здитовецкой, посвящена теме космоса, теме будущего, теме выбора пути. Далее мы вместе с режиссёром Георгием Цнобиладзе обращаемся к пьесе Григория Горина «Кин IV» — это наша весенняя премьера. Спектакль так же продолжает нашу экспериментальную историю.

Кирилл Люкевич, постановщик известной петербуржцам «Головы» на нашей Камерной сцене и создатель самого маленького театра «Блоха», сочинит мультижанровый спектакль под рабочим названием «Синдром Барби». Пьесу напишем драматург Настасья Фёдорова специально для нас, а Кирилл вместе со своей группой будет исследовать в постановке стереотипы и навязанные идеалы женской красоты и как они влияют на взаимоотношения мужчин и женщин, насколько можно избежать этих шаблонов и нужно ли это делать. А завершится сезон спектаклем, который я готовлю вместе с замечательным артистом Вячеславом Захаровым — корифеем театрального Петербурга. Мы поставили себе непростую задачу: по пьесе французского драматурга Флориана Зеллера сделать спектакль «Папа».

– На ваших спектаклях плачут?

 – Бывает. Хотя это не самоцель. Но, согласно общекультурной статистике, 60-80% зрительного зала составляют женщины. Мужчина (и в этом его трагедия) нацелен на перемалывание психологических проблем на внутреннем уровне. Может быть, из-за этого и жизнь мужская короче. Женщины более открыты в поиске и в задавании вопросов подругам, детям, родителям — и театру в том числе. Вот эта-то потребность в поддержке, необходимость в помощи извне, наверное, и приводит женщин в театр. Они идут за ответами или за ощущением «неодиночества» в своих болях или проблемах. И поэтому театр, безусловно, — один из видов психологической помощи.

– Театр вечен, пока есть женщины?

– Он вечен вот ещё почему — только театр и музыка дают единое дыхание и то самое ощущение «неодиночества» в обществе случайно оказавшихся в этом зрительном зале людей. Я очень люблю смех и аплодисменты в зале. Но ещё больше я ценю тишину, которая возникает, когда артист может позволить себе молчать, а его внутренние перипетии будут считываться зрительным залом. Тогда и возникает этот синдром единения. Ради которого, сознательно или чаще подсознательно, люди приходят в театр. Это гораздо более важно для нас, нежели овации.

– Какова жизнь спектакля?

– Сначала режиссёр получает «ожог» от материала и возникает предощущение замысла. Репетиции же начинаются с читки, так называемого «застольного» периода. Есть режиссёры, для которых этот этап – мучение. Я же очень люблю этот процесс погружения в материал. Хорошая драматургия напоминает анфиладу. Открытие идет за открытием. Далее совместно с актёрами ищется интересный и точный сценический эквивалент найденным смыслам. Позже спектакль обрастает деталями и выразительными средствами (реквизит, костюмы, сценография, свет…).

Я трудно переживаю премьеру. На первых показах ты видишь свои ошибки, смотря на постановку уже глазами зрителя, затем исправляешь недочёты, донастраиваешь постановку. И в какой-то момент и случается тот спектакль, которой ты задумывал и пестовал в репетиционном зале. Вот это, наверное, — та радость, ради которой я готов простить все неминуемые тяготы сложносочинённого театрального процесса.

– Спектакль «готов» на десятом показе?

– Да, по моему опыту, это седьмой-десятый показ, когда не так чувствуется излишний нерв актёра. Самостоятельной жизни спектакля (если к нему не прикасаться) хватает максимум на три-четыре года. При контроле, периодическом уточнении, изменениях — спокойно 10 лет. Но дальше без вводов, или иных кардинальных изменений, на мой взгляд, не продлить жизнь, потому что за 10-12 лет меняется уже внутренняя температура человека и спектакль нуждается в обновлении.

– Вы не будете мучить спектакль, если поймёте, что ему пора «уходить»?

– Бывает, что по эстетическим критериям вроде бы пора расставаться, но зрители продолжают наполнять зал. В таком случае я стараюсь найти спектакль, не то чтобы подобный, но в этой же репертуарной нише, замещаю одну постановку другой. Происходит «мягкое вытеснение».  

– У вас есть спектакли-долгожители?

– Три. «Барышня-крестьянка» идёт с 1999 года, спектакль поставлен к 200-летию Александра Сергеевича Пушкина. «Святочный рассказ с привидениями» по мотивам Чарльза Диккенса в нашем репертуаре с 1997 года. Правда, играется он нечасто. А в апреле этого года мы отметили сорокалетие спектакля «Пеппи Длинныйчулок». Вот он сыгран почти 900 раз! На нём была сама Астрид Линдгрен. Когда я пришёл в Театр «На Литейном», я сказал: «Ну, вот сейчас сезон доиграем, и спишем эту постановку». На что бывалый работник театра отреагировал: «Сергей Анатольевич, так говорит каждый художественный руководитель или главный режиссёр, приходя в театр». На днях, в сентябре 2026 года, состоялся очередной гастрольный показ «Пеппи».

– А в каких случаях принимается решение вычёркивать спектакль из афиши?

– Есть ситуации, когда возникает объективная возрастная история — актёры уже не могут играть молодых персонажей. Иногда возникает эстетическое «старение», когда театр проработал определённый период, хочет идти дальше и начинает создавать произведение другого тона, направленности. Иногда это происходит в связи с какими-то внешними событиями.

– А расставание с артистами происходит тяжело?

– Непродление договора с артистом — это всегда решение взвешенное, подвергаемое очень серьёзным сомнениям и проработке негативных и позитивных последствий ухода человека из коллектива. Формирование труппы, творческой атмосферы и расстановка приоритетов, в том числе, эстетических, этических — одна из моих основных обязанностей художественного руководителя. Все артисты, которые приходят в труппу, заключают срочный трудовой договор. С кем-то мы, не задумываясь, продолжаем сотрудничество, а с кем-то расстаёмся. Но артисты знают, что у них есть контракт на определённый срок. Каждый раз принятие решения — это трудный выбор, но иногда он вызывает не только внутренний стресс, но и выдох облегчения. В тех решениях, которые были приняты мной в театре, я не раскаиваюсь. А есть обратные случаи: артист по тем или иным причинам покидает штат театра, но мы продолжаем позитивно и к радости обеих сторон диалога сотрудничать с ним в течение многих лет, но уже в другом правовом статусе.

Я умею разделять личное отношение к человеку и ценность его как профессионала, поэтому отбор идёт точно не по критериям симпатии или близости, я давно в театре ни с кем не дружу. Каждому дается шанс проявить себя, обрести развитие в роли, спектакле, навыках. И каждый распоряжается этим шансом по-своему. Насколько артист помогает или мешает развиваться театру — вот и все критерии.

– Как в вашем репертуаре отражён Год петербургской культуры, объявленный губернатором?

 – Прежде всего, это «Татьяна Ларина» — произведение, в том числе посвящённое Петербургу.  Изменение названия спектакля не случайно. Идею режиссёра Влада Тутака поддерживает и Фёдор Михайлович Достоевский, который, не ручаюсь за точность цитаты, говорил, что Александр Сергеевич должен был назвать роман именем не героя, а героини.

Петербург — это одно из самых важных действующих лиц в нашем спектакле «Пётр и Алексей», поставленном по роману Мережковского. И именно стихами, посвящёнными Петербургу и Ленинграду, начинается и заканчивается этот спектакль, а потом уже действие перемещается в эпоху Петра Первого. Буквально на днях мы с большой радостью и, могу честно сказать, с очень позитивной реакцией зрителей сыграли «Петра» на одном из крупнейших театральных фестивалей «Белая Вежа» в Бресте, Беларуси.  

Спектакль «Пиковая дама» не только наполнен гравюрами с видами Петербурга, но и любовно обыгрывает главное место действие – наш город.

В День рождения Северной столицы мы в этом году простились со спектаклем Романа Смирнова «Тень города», который существовал в нашей афише более 15 лет. Работа поставлена по произведениям, посвящённым Петербургу. Собственно говоря, любой год в нашем городе — это год петербургской культуры.

– У театральной культуры Северной столицы есть свой характер, почерк?

– Я хорошо знаю региональные театры, знаю многие московские. Мне кажется, что Петербургу свойственна некая неторопливость оценивания. Когда выходит спектакль или рождается какое-то явление, наш город берёт паузу на размышление и только потом определяет свою позицию: позитивную или негативную. Москва в этом отношении более реактивна, а регионы более непосредственны. Впрочем, это понятно: «да» или «нет» в Петербурге возникает в контексте императорских театров, великой славы БДТ, больших режиссёрских имён второй половины XX века, мощного экспериментального всплеска начала XXI века и сегодняшней серьёзной роли независимых театров, которой, кстати, завидует Москва. Но все же я бы пожелал петербургскому зрителю и профессиональному сообществу быть более открытыми и эмоциональными с своих оценках.